Читать книгу - "История римских императоров от Августа до Константина. Том 5 От Веспасиана до Нервы (69–98 гг. н.э.) - Жан-Батист Кревье"

от заслуженного наказания; однако они находились в состоянии унижения, которое стало предметом всеобщей радости. В качестве примера можно привести знаменитого Регула. Он униженно просил прощения у Плиния, чьих друзей преследовал и кого лично оскорблял. Он боялся, что Плиний выступит против него в сенате, и, чтобы добиться забвения прошлого, прибег к посредничеству всех, кто, как он знал, имел какое-то влияние на Плиния. Плиний действительно воздержался от обвинений этого негодяя, который был богат, интриган, которому многие льстили, а ещё большее число боялось его, считая способным навредить – мотив, более сильный для большинства людей, чем привязанность. Кроме того, Регул был осторожен при Домициане и тщательно скрывал свои преступления. Но злодеяние, совершённое прямо в сенате против самого добродетельного гражданина Рима, показалось Плинию более достойным предметом его усердия.

Известно, что когда Гельвидий Приск был обвинён в сенате, бывший претор Публиций Церт проявил подлую жестокость, схватив его и помогая страже отвести в тюрьму. Церт был вознаграждён за это преступление: ко времени смерти Домициана он был управляющим государственной казной и назначенным консулом. Именно этого отъявленного преступника Плиний решил атаковать – из почтения к памяти Гельвидия, из привязанности к Ании и Фаннии, недавно вернувшимся из изгнания, и из желания отомстить за добродетель и общественную нравственность, подло оскорблённые. Хотелось бы, чтобы к этим похвальным мотивам он не добавил ещё и стремления к славе.

В осуществлении этого замысла он действовал с равной осмотрительностью и смелостью. Он позволил пройти первым дням правления Нервы, в течение которых все спешили воспользоваться благоприятным моментом, шумно требуя и получая правосудие против своих личных врагов – с той, однако, оговоркой, что преследовали лишь слабых и мало влиятельных. Плиний счёл более разумным дать время первому пылу утихнуть, а умам – успокоиться, чтобы всё делалось по правилам и чтобы Церт не мог утверждать, что стал жертвой народного гнева против прежнего правления. Он был готов действовать в одиночку, если потребуется, но счёл уместным обсудить дело с Антеей, вдовой Гельвидия, Фаннией, её свекровью, и Аррией, матерью Фаннии, и спросить, хотят ли они присоединиться к обвинению. Они с радостью согласились, и Плиний приготовился преследовать Церта от имени этих дам и от своего собственного.

В первый же заседавший после этого сенат он поднялся и попросил слова. Начав с общих рассуждений, он был выслушан с большим вниманием. Но когда он перешёл к сути и назвал имя обвиняемого, раздались всеобщие протесты: со всех концов зала послышались возгласы против него. Его спрашивали, почему он говорит не в свою очередь, почему хочет занять сенат делом, которое магистраты даже не вынесли на обсуждение. Некоторые кричали: «Опять новые опасности! Мы едва спаслись – дайте нам хотя бы пожить в мире!» Плиний выслушал все эти крики без смятения, не теряя самообладания, поддерживаемый, как он сам отмечает, важностью своего предприятия и понимая разницу между тем, чтобы быть неприятным или осуждённым. Однако он не смог ни возобновить, ни продолжить речь, поскольку консул приказал ему ждать своей очереди.

Пока обсуждались текущие дела, к Плинию подошёл один из консуляров и сделал ему строгое внушение насчёт смелости его поступка, уговаривая отступить. «Ты обратишь на себя внимание будущих принцепсов», – сказал он. – «Тем лучше, – ответил Плиний, – если они окажутся дурными». Едва первый советчик отошёл, как появился второй. «Что ты делаешь? – сказал он Плинию. – О чём ты думаешь? Какой опасности ты себя подвергаешь? Почему ты полагаешься на нынешнее положение вещей, не имея никаких гарантий на будущее? Ты нападаешь на человека, уже управляющего казной и вскоре ставшего консулом, чьё влияние огромно, у которого есть могущественные друзья!» Он упомянул, в частности, командующего сирийскими легионами, о котором Плиний мимоходом замечает, что его репутация была весьма сомнительна [4]. На эти горячие увещевания Плиний отвечал неизменно: «Я всё взвесил, всё предусмотрел и не отказываюсь быть наказанным, если потребуется, за очень хорошее дело, пока я добиваюсь возмездия за подлую и недостойную жестокость».

Наконец настало время высказывать мнения. Те, кто говорил первыми и возглавляли собрание, почти все защищали Церта, хотя его имя даже не называлось, и таким образом сами применяли к нему общие выражения обвинителя. Когда очередь дошла до Плиния, он твёрдо отстаивал начатое: он тут же опровергал все доводы защитников Церта и – силой ли своих аргументов или твёрдостью поведения – переубедил всех. Те, кто сначала кричал против него, теперь аплодировали ему. Один лишь Веиент попытался возразить, но не смог добиться внимания; это вызвало перепалку, и консул закрыл заседание, ничего не решив. Плиния осыпали комплиментами и поздравлениями. Его особенно благодарили за то, что он избавил сенат от упрёков в непоследовательности и пристрастности – в снисходительности к своим членам, в то время как к другим виновным применялась строгость.

Дело не пошло дальше. Нерва не допустил его повторного рассмотрения в сенате, но лишил Церта предназначенного ему консульства. Так он оказал лишь половину правосудия – что уже было немало для принцепса, который лучше умел поощрять добрых, чем наказывать злых.

Эта чрезмерная снисходительность Нервы была ему высказана – не грубо, но свободно – Юнием Мавриком, о котором мне уже не раз приходилось упоминать. Этот серьёзный сенатор, вернувшись из ссылки, однажды обедал с императором, и среди гостей был Веиент, один из орудий тирании Домициана. Зашла речь о слепом Катулле Мессалине, уже покойном, память о котором была ненавистна из-за его гнусных доносов и кровавых предложений, которые он всегда первым вносил в сенате. Когда все высказали о нём много дурного, сам Нерва задал вопрос: «Как вы думаете, что бы с ним случилось, доживи он до наших дней?» – «Он бы ужинал с нами», – ответил Маврик [5].

Нельзя было сказать ни лучше, ни правдивее. Нерва был бы рад торжеству добродетели, но не умел ни остановить порок, ни злоупотребление добром. Свобода, которую он предоставил для мщения доносчикам, выродилась в произвол; и Дион приводит по этому поводу замечательные слова Фронтона, консулярия и умного человека, который, видя, как обвинения множатся без конца, а вследствие этого накаляются страсти и разгораются распри, осмелился сказать: «Конечно, тяжело повиноваться принцепсу, при котором никому ничего не дозволено; но не меньшая беда, когда всё дозволено всем».

Впрочем, я не стал бы полностью принимать эту несколько раздражённую критику. Фронтон не отдавал должного правлению Нервы, которое, за исключением одного пункта – чрезмерной снисходительности, – было вполне достойно похвалы и следовало образцу правления Тита. Как и Тит, он подтвердил эдиктом все дары своего предшественника. Плиний сохранил для нас этот эдикт, проникнутый добротой. «Я предпочёл, – говорит Нерва [6], – общественное благо своему покою; и моё намерение, принимая власть, состояло в том, чтобы давать новые милости и утверждать старые. Пусть те, кто получил их от моего предшественника, не сомневаются и не опасаются, что память о принцепсе, которому они обязаны, повредит их прочности. Я даже не намерен отменять эти пожалования, чтобы потом вернуть их и чтобы благодарность была мне: я не хочу утруждать тех, кто ими пользуется, обязывая их испрашивать подтверждение. Пусть они позволят мне заняться раздачей новых даров и знают, что у меня следует просить лишь того, чего у них нет».

Этот язык в устах Нервы был серьезен, и он доказал его искренность делами. Он выделил значительные суммы на покупку земель, которые затем распределил среди бедных граждан. Он обеспечил питание и воспитание детей обоего пола, рожденных от бедных родителей, по всей Италии. Своей щедростью он облегчил участь нескольких городов, пострадавших от различных бедствий. Он отменил дополнительные налоги, которыми облагали тех, кто медлил с уплатой податей.

Чтобы покрыть эти и другие подобные расходы, он поручил сенату назначить комиссаров, которые должны были сократить государственные расходы; он сам урезал свои траты,